Почему тетя Нюра сочувствует Дездемоне
Многие искусствоведы отмечают, что живопись Владимира Любарова удивительно театральна. Недаром по его картинкам ставят спектакли драматические театры: два петербуржских, один в Татарстане; много лет держался спектакль «Деревня Перемилово» в репертуаре театра московского ГИТИСа. Не отстают и театры кукольные: «Русалку Свету из деревни Перемилово» питерского театра «Кукфо» и Ярославского кукольного, например, даже номинировали на «Золотую маску». В Дании тоже оценили любаровский юмор и поставили балет – с его деревенскими персонажами. «Только балерины у них больно худенькие, – сокрушался художник. – Мои-то все – отечественной комплекции!»



А в прошлом году Любаров начал создавать свой собственный, Перемиловский театр – на холстах, красками и кисточкой. Крошечная деревня Перемилово на краю Владимирской области, где художник живет почти постоянно, не внесена в маршрут театрального марафона, который прокатится по стране в рамках объявленного Года Театра. Оно и понятно: все населённые пункты, в особенности те, где постоянно проживает совсем мало народу, не могут даже надеяться на это. Но Любаров не в претензии: он и его персонажи решили, что не станут ждать «милостей от природы» и сами пойдут навстречу Году Театра.

- Владимир Семёнович, откуда взялась такая тема? Понятно, что нынешний год провозглашен у нас в стране Годом Театра. Но вы художник вроде бы не ангажированный, живёте себе в глуши, в полупустой деревне, где нет интернета, мобильной связи…

- Газа тоже нет…

- Ну вот, и газа тоже нет. А жители там есть?

- Зимуют сейчас, помимо нас с женой, три человека. А ещё наши бурно гавкающие собаки – Дуся с Марусей, которые взяли на себя заботу охранять Перемилово от пришлых людей и зверей. Похоже, они всю деревню считают своей территориейи крайне возмущаются, когда туда приезжает кто-то, с кем их не знакомили хозяева и домочадцы.

- Так какой же в этой деревне театр? Может, скажете, там есть Дом культуры?

- Там есть только Дом художника – так обитатели соседних деревень зовут мой дом, что соответствует действительности. Если посчитать меня работником культуры, то в этом смысле, конечно, его можно приравнять к Дому культуры.



- И на сцене этого "Дома культуры" теперь разыгрывает свои спектакли Перемиловский театр?

- Ну да, на холстах у меня в мастерской. Кстати, и вешалка у меня тоже есть. Так что всё чин-чинарём: Перемиловский театр, как положено, начинается с вешалки. А почему, спрашиваете, этот театр возник?.. Моя деревня Перемилово – реальная и фантастическая одновременно. И персонажи мои, некогда списанные с моих односельчан (которые, к сожалению, один за другим уже переселились на горку за деревней, на местное кладбище), конечно, изрядно подправлены моим воображением. Но вместе с тем я своим персонажам не совсем хозяин. Они весьма склонны к самоуправству. То едят безостановочно, – и у меня складывается серия «Едоки»; то управляются с наводнением и налаживают контакты с русалками, – и я рисую серию «Наводнение». А то на них вдруг находит митинговая активность, и они принимаются бузить, – тогда рождается серия «Буза в деревне Перемилово». Или вдруг начинают одержимо заниматься спортом,– и я послушно рисую серию «Физкульт Привет»… А теперь, вот уже второй год, –в унисон со всей страной – мои персонажи подхватили «бациллу театра» и ставят спектакли, один за другим, я рисовать не успеваю… Вероятно, это говорит о том, что в своей глуши я, а вернее, я и мои персонажи – мы не оторваны от реальности. Вот только реальность в мои картинки просачивается через фильтры моей фантазии, через опыт моего общения с местными, очень колоритными личностями и, конечно, через здешнюю природу: мне никогда не надоедает смотреть на неё из окна моей мастерской. У перемиловской природы, кстати, такая энергетика, что всё здесь вырастает гигантским: посадишь кабачки и тыквы – получаются «слоны», хоть в книгу рекордов Гиннеса. Строители начинают строить сарай – получается настоящий деревенский Парфенон. Зимой снег начинает сыпать – возникают сугробы в человеческий рост. Немудрено, что и воображение у меня разыгрывается под стать здешним природным явлениям. Вот и театр получился… большой драматический. Очень большой, очень драматический Перемиловский театр.



- И каков же репертуар у Перемиловского театра? Судя по картинкам, ваши персонажи тяготеют к классике?

- К хрестоматийной классике из школьной программы. Оно и понятно, новомодные пьесы до здешних краёв не доходят. Хотя и не только поэтому. Ведь классика на то и классика, что чувства, эмоции, страсти, там описанные, понятны людям из разных поколений, из разных социальных сословий, каждый узнает в них своё, наболевшее. Мои перемиловцы– как нарисованные, так и реальные– едва ли «западут» на современный экспериментальный театр, полный условностей и «многоэтажных» смыслов. Нет, мой Перемиловский театр – скорее простодушный, наивный, народный.Чувства здесь идут напрямую из души, черное нарисовано черным, а белое – белым. Всё, происходящее на сцене,понятно зрителю…

Я вот, к примеру, могу рассказать такую историю. Летом я выставил посушиться на солнышке свою только что законченную картину – ту, на которой Отелло собирается задушить Дездемону. И в это время к нам пожаловала тетя Нюра, приехала на велосипеде из соседней деревни.– Тетя Нюра уже много лет привозит нам на продажу разные дары леса. Обычно она очень разговорчива. А тут – вошла в калитку, увидела «Отеллу» и… стала молча смотреть на него. Долго смотрела, хмурилась, я уж подумал, что она сейчас разнесет все мои художества в пух и прах (я уже привык, что среди местных есть мои критики, которые требуют, чтобы я не маялся дурью, а рисовал «красиво»). Но, оказалось, что тетя Нюра загрустила о другом. «Да уж, – выдала она наконец, тяжело вздыхая, – вот вышла дурочка замуж за старого урода, а теперь расхлёбывает!..» – Честно говоря, я был горд такой оценкой! Это, можно сказать, был апофеоз народного понимания шекспировской трагедии.



- Не боитесь, что найдутся люди, которые сочтут насмешкой над провинциальным театром всё то, что вы нарисовали?

- Ну, знаете, на каждый роток не накинешь платок. Всегда находятся те, кто обижается на меня от имени русского народа. А если я выставляю свою еврейскую серию – то от имени еврейского народа. Но тут я могу только пожать плечами. Никакой насмешки нет в том, что я делаю.И большинство моих зрителей это прекрасно понимают. Я шучу, иронизирую, немного хулиганю – это да, но это совсем другие грани юмора, абсолютно чуждые насмешке и злорадству. Кстати, местные жители, с которым я дружил, были весьма веселыми ребятами, они и друг над другом, и надо мной будь здоров как подшучивали. За мою корявую сельскохозяйственную деятельность прозвали «Володей-огородей». А пафосу не верили, терпеть его не могли. Я так думаю, что насмешничать и ёрничать можно лишь с холодным сердцем, а я всех своих персонажей люблю… Ну и потом – взгляните на них: они самозабвенно вживаются в образ, вдохновенно ломают стену между собой и искусством. В них за плохую игру помидором не запустишь…

Я вот тут вспомнил, как в свое время мой сосед дядя Лёша рассказывал, что в 20-е годы прошлого века в Симе – это как бы «столица» здешних деревень – существовал так называемый колхозно-совхозный театр – единственное развлечение здешних мест. Кинопередвижка сюда не доезжала, а большевикам было положено заботиться о культурном досуге трудящихся. Никаких актеров не было, колхозники – из тех, кто побойчей, – сами играли все роли. А пьесы упрощали, выкидывали из них, по мнению режиссера – чаще всего тоже из колхозников, – всё «лишнее»… И вот если в таком театре самодеятельные артисты плохо играли, зрители могли запустить в них всем, что под руку подвернётся, могли обматерить или вообще стащить со сцены. Плохо играть было просто опасно. Мои перемиловские персонажи, судя по всему, унаследовали традиции такого колхозно-совхозного театра, который «не читки требует с актера, а полной гибели всерьёз». И у меня такое впечатление, что зрительный зал, который я рисую, тоже как-то участвует в спектаклях. Может даже повлиять на ход действия, если что-то не понравится. Мне кажется, что и Онегина с Ленским на моей картинке зрители если не помирили, то вот-вот помирят.Да и мавру Отелло не дадут совершить смертоубийство, поскольку, как и тетя Нюра, посочувствуют Дездемоне…

Сейчас, кстати, нечто такое практикуют и вполне профессиональные столичные театры – и у нас и за рубежом. Так что мы тут, у себя в Перемилове, как теперь говорят, в тренде.



- Но хоть вы, как и ваши односельчане, не приветствуете пафос ни в жизни, ни в искусстве, герои вашей новой серии склонны представлять трагедии. А получается смешно…

- Трагедия – это все-таки что-то древнегреческое… Мне в этом плане ближе Антон Павлович Чехов, который упорно считал свои пьесы «комедиями», и все до сих пор спорят – почему. По воспоминаниям современников, он очень досадовал на Станиславского («сгубил мне пьесу Алексеев»), который «утопил в слезах» «Вишнёвый сад». «Тр-р-рагизм!» – называл это Чехов. Вот и у меня, вероятно, похожее устройство организма. Я вижу смешное в самых разных явлениях жизни, хоть специально его не ищу... И шучу, как уже сказано, с любовью к своим персонажам. Кстати, даже когда в семье шучу, на меня никто не обижается. Жену, к примеру, недавно нарисовал, – и она смеётся, а ведь могла бы скалкой дать по башке. Значит, необидно получилось…

- …Или вас окружают люди с хорошим чувством юмора.

- А с другими, честно говоря, и общаться не слишком хочется… В своей новой серии я тоже, конечно, слегка подшучиваю над театральными нелепостями и несоответствиями.– И что с того? Помните, как Феллини в фильме «И корабль плывет» подсмеивался над оперой? Гротесковую условность, присущую этому жанру, он воспринимал тоже «по-чеховски», его опера веселила. И Вуди Аллен, мой любимый, который обожает музыку настолько, что сам каждую неделю играет в оркестре, тем не менее, без конца иронизирует над оперной патетикой. «Когда я долго слушаю Вагнера, – говорит он, – у меня возникает непреодолимое желание напасть на Польшу». В фильме «Римские приключения» выносит на оперную сцену душевую кабину, потому что человек, герой фильма, прекрасно пел только в душе, отдраивая себя мочалкой, а на театральных подмостках терялся… Вот и я, при всем своем восхищении музыкой и прекрасными голосами, не могу отрешиться в опере от толстеньких Наташ Ростовых, немолодых Кармен и пухлых тореадоров в обтягивающих лосинах, поющих о неземной страсти. Как тут быть? Не смеяться? Писать письма протеста, требуя, чтобы все оперные тореадоры похудели? И почему, кстати, когда зрители видят такое несоответствие в опере, они не смеются, а если такой тореадор, с налетом трагизма на лице, поёт на моей картинке – все улыбаются? Не знаете?..

…На самом деле, я думаю, большинство моих картинок из новой серии – это немножко «маленькие оперы». Иными словами,оперетты, причем оперетты советские, где «Гамлет как бы полупьян, гамлетизирует канкан» (это сказал Эмиль Кроткий, был такой ехидный человек). Как и в советской оперетте, все трагедии, разыгрываемые в моем Перемиловском театре, – не страшные, у всех драматических коллизий хороший конец. И зритель, хоть и сопереживает героям по ходу действия, догадывается об этом с самого начала, а потому и не нервничает понапрасну. Не зря же в советское время так любили этот вид театрального искусства. Я помню, что мои родители, например, просто обожали оперетты. Особенно отец: ему очень нравились красивые, корпулентные, танцующие и поющие женщины. – Такие же и в моем Перемиловском театре. Мне иногда приходит в голову, что и я смотрю на своих героинь глазами своего отца. Или глазами мальчика Вовочки из моего послевоенного детства. Иной раз мне кажется, что простодушие, наивность и настроенность на «всё хорошее», присущие советской оперетте, почти вымершей в наши дни, могут сегодня забавлять, но именно их так не хватает в нашей перенапряженной, стрессовой, сдвинутой набекрень, «постмодернистской» жизни…



- Как вы думаете, ваша новая серия «Год Театра в деревне Перемилово» пойдет на пользу провинциальному театру в нашей стране?

- Откуда ж я знаю? «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется…». Я, честно говоря, не задумывался об этом.–Но, в любом случае, увидев мои картинки, люди вспомнят, что и в провинции, в деревнях живут люди, которые не зарылись с головой в землю, а тоже читают книжки, смотрят телевизор.И у них, как это кому-то ни странно, тоже имеются кое-какие духовные запросы…

Вдоль дорог на Юрьев-Польской или в Переславль-Залесский, куда я езжу за продуктами или по хозяйственным делам, стоят вполне живые, обитаемые деревни. Сейчас эти деревни принарядились, в любом случае выглядят значительно лучше, чем в девяностые, когда я только начал жить в своей деревне. Но два вида зданий, часто это просто избушки, именно сейчас заколочены наглухо.– Это фельдшерские пункты и дома культуры. Заброшенные коровники и свинарники как раз начали потихоньку оживать. Реставрируются церкви, даже те, которые были в руинах и поросли деревьями. А дома культуры – нет. Наоборот, в 90-е они еще как-то по инерции держались, а теперь заколочены и ветшают.

Я не знаю всех рецептов спасения культуры в деревне. Многие, наверное, скажут, что и возрождать-то нечего. И незачем. Но боюсь, что без домов культуры, которые всегда были в провинции энергетическими центрами, деревня не очнется… А что лично я могу для этого сделать? – Я пустил в деревне корни, потихоньку колупаюсь с сельским хозяйством. Вот зачем-то вместе с зятем завел пчёл. Правда, скажу без ложной скромности: лучше перемиловского я меда не пробовал… И рисую, рисую, рисую…

Пусть в Перемилове культурная жизнь кипит пока лишь на моих картинках, но, возможно, это и есть мой способ возрождения деревни. Делаю что могу.

Задала вопросы и записала ответы Светлана Шевердина

знаменитости, искусство