Wikimedia Foundation 

Питерца от москвича отличить довольно просто. Есть в сером слюдяном взгляде жителе Северной Пальмиры некое тревожное ожидание, что вот в один прекрасный момент разверзнутся хляби небесные и поглотят этот город, словно Атлантиду (не даром ведь одним из основных лейтмотивов поэмы Андрея Белого "Петербург" являются слова: быть Петербургу пусту!). И останутся от него лишь воспоминания и легенды.

Легенды о его неправдоподобной красоте, эфемерности и летучести, холодной завершённости и отчуждённости. А потом и они забудутся, как сон. Необыкновенный, сказочный и несбыточный, как и всё, что нематериально и непрочно.

Сон под названием Санкт-Петербург может по праву считаться бесхозным. Вряд ли он по праву первородства может считать себя петровским. Ведь Пётр I, почив в бозе в 1725 году, так и не увидел того, что здесь будет твориться век спустя.

К тому времени Питер напоминал нечто среднее между голландской верфью и немецкой казармой. Покатые крыши, прямые, вычерченные по линейке углы и прошпекты, каналы, напоминающие рвы, словом северный русский дичок, привитый к древу европейской цивилизации.

Поначалу цивильный вицмундир сидел на нём, как на корове седло. И из всех цветов питерскому сну был выкроен, словно делу безнадёжному, мышиный – серый. Но потом фантазия в голове его правителей и зодчих разыгралась не на шутку. И дело приняло неожиданный оборот.

У города в конце XVIII – начале XIX веков вдруг начал прорисовываться силуэт. Сны стали становиться всё более реальными и спустя 300 с лишком лет обрели подобие материального выражения. Во всяком случае, сегодня уже не скажешь, что такого города быть не может, поскольку он уже существует. И наделён всеми признаками живого существа.

У каждого города – своя душа. Душа у Питера – чухонка. Скуповатая на эмоции, бурные переливы чувств и откровений. Не пытайтесь питерцу излить душу и не требуйте этого от него. Весьма возможно, что на вас закапает дождик и будет моросить, пока не устанет.

Атмосфера Питера продолговата и уныла. А слова, как рыбы, любят глубину и не терпят яркого света. Но это на первый взгляд. Просто для того, чтобы сродниться с Питером, там надо пожить. То есть приобрести авитаминозный оттенок одной из блёклых теней, которые в избытке бродят по улицам, оторванные от зданий резким порывом ветра.

Wikimedia Foundation 

Надо научиться вдыхать в себя погребную сырость с радостью вкушения даров небесных. Надо, наконец, принять как должное, что достопримечательности Санкт-Петербурга, на которые таращится гость города, всего лишь – театральные декорации, на фоне которых творится драма жизни маленького человека. И ничего более. Драма, заложенная уже в самой своей природе.

По прошествии какого-то времени, растворённого в вечной сырости, вам кажется, что каждый уголок Питера, словно окликает другой, и, бродя по городу, вы уже заранее знаете, что будет дальше, но всякий раз ошибаетесь.

Весь фокус в сочетании прямых линий и окружностей с их обратными перспективами и блуждающими миражом силуэтами. А может быть и в том, что вам больше не надо делать над собой никаких усилий, чтобы сродниться с этим городом, потому что он уже вошёл в вашу кровь, несмотря на промозглость, холод и отчуждение.

Углы распрямляются, прямые округляются, за ними – нечто большее, что не передать словами, а можно только услышать в музыкальных переливах плоскостей, света, тени, фона, словом тех материй, из которых он и наспех и скроен.